звуки российского телевидения

Мне снилось, что я признался одному трансгендеру, что он мне нравится, точнее, она. Ей стало приятно, но она ответила, что я ей нравлюсь, но не настолько. Я почувствовал отчаянную искренность в этот момент, но, к сожалению, это ни к чему не привело: просто стыдливо повторял: „Я бы тебя выебал“, — а она с лёгким сожалением кивала головой и мы оба не знали, что делать дальше.

В следующем сне была девочка, сердце которой я пытался завоевать несколько лет назад (тогда для меня ещё существовали такие формулировки). Спросил, понравились ли ей стихи, которые я для неё писал. Она сказала: „Да, конечно. Это же как картинка в Тумблере — что-то небольшое и приятное“. Мне стало спокойно и легко.

Мы искали квартиру весь последний месяц, проверяли в трёх группах на Фейсбуке, четырёх во Вконтакте и на двух сайтах, но нихуя не нашли. Даже несколько раз смогли договориться о просмотре, но квартиры снимали ещё до того, как мы выходили из метро. Нужно было собирать вещи и съёбывать, договор кончался сегодня, а оставаться больше мы там абсолютно не могли. Так же, как и весь последний месяц, потому что наша психика чувствовала себя ужасно раздражённо в квадратной комнате с голыми бетонными стенами, жёлтым светом и пледом на раскрывающихся вовнутрь дверях.

В туалете перегорела лампочка, заменить её удалось только на ту, что я выкрутил из люстры в комнате, поэтому в туалете теперь тоже был уёбищный жёлтый свет. Постоянное ощущение неуместности и несоответствия всего со всем усилилось.

Нам нравилось жить в этой квартире первые пару месяцев. Было прекрасное ощущение того, что мы наконец-то выбрались из небольшого путешествия по чужим матрасам, раздроченным диванам и забытым квартирам (которое могло бы быть намного длиннее и интереснее, но из-за того, что мы не очень популярные чуваки и на хуй никому не нужны, продлилось всего пару месяцев) и теперь можем жить так, как захотим. Выкинуть из квартиры практически всё, купить в Икее двуспальный матрас, две тарелки, одну кружку, две вилки, кастрюлю и на том закончить. Но со временем, разумеется, всё пошло по пизде. Сначала мы ошибочно — в приливе эйфории от предвкушения новой жизни и действия некоторого вещества — подружились с нашей соседкой, которая в тот момент казалась невероятно интересным и необычным человеком (что, в общем-то, немного и правда, но в корне — она такая же обычная и скучная, как и все: советует тебе смириться и не выёбываться; ну, только к геям хорошо относится, но мне давно казалось, что это норма, а не что-то особенное). Потом соседка очень не хотела выкидывать многие вещи, потому что „это же ресурс“. Ладно, думали мы, это ведь правда ресурс, а на новые вещи у нас почти нет денег. Но со временем поняли, что хоть и выкинули из коридора убогую советскую тумбочку, там всё равно остался огромный убогий советский диван (на котором мы какое-то время пытались вписывать людей за небольшие деньги и это ещё больше усилило разочарование от жизни), из кухни за полгода исчез убогий покосившийся советский шкаф („колонка“, как его потом обозначит хозяин квартиры, когда будет кричать на нас и говорить, что когда он говорил „всё можно выкинуть, мне всё равно“, это значило, что выкинуть можно только шкаф и только из нашей комнаты и залог он теперь нам, конечно же, не вернёт), убогий стол, убогие советские кастрюльки с цветами, деревянные ложки и ещё огромная тонна хуйни, которые соседка катастрофически не хотела выкидывать, потому что это ресурс и пригодится. Тогда мы ещё не поняли, что в душе ей уже семьдесят пять и нужно бежать, поэтому просто говорили себе, что да, денег у нас нет, поэтому ладно, действительно же ресурс. Как же нас заебали кастрюли в цветочек и деревянные ложки, просто пиздец.

Да, было весело, когда мы ломали огромный дубовый шкаф в час ночи („Таких больше не делают“, — с тоской отмечает в моей голове хозяин квартиры), было кайфово воровать тележки из супермаркета и статуи летом и даже помещать свои тела в психоделические состояния, но в какой-то момент мы явно осознали, что наша соседка почти всегда молчит, ничего не рассказывает, ей всегда очень скучно (как и нам с ней), она моет и собирает банки от грибов „Погребок“, хранит пакет с пакетами и никогда не выкидывает вещи, потому что это ресурс и они точно ещё пригодятся (разумеется, за год такие вещи не пригождаются ни разу). В общем, последние несколько месяцев в той квартире были ужасно унылыми и сложными, даже ебаться было невозможно, потому что в такой приятный и милый момент кто-нибудь обязательно громко и отчётливо посморкается в ванной и это будет предельно слышно в нашей комнате, потому что в ней слышно вообще всё: как кто-то говорит на кухне, как кто-то говорит в другой комнате, как люди говорят за окном, как они поднимаются по лестнице в подъезде, как они ходят в туалет и как кидают в немой ярости ботинки на пол, прежде чем обуться и хлопнуть дверью.

И ещё нас, точнее меня, отпиздили. От этого я совсем зарылся вглубь себя и ещё сильнее хотел прекратить существовать. И заодно решил волосы перекрасить. Долго переживал, что, может быть, я просто трус, крашу волосы как только получил пиздюли (всего-то, пиздюли, хули тут), но я старался успокоиться и напомнить себе, что когда мы красили волосы в июле, я надеялся, что это будет последний раз, потому что сидеть с пищевой плёнкой на голове от трёх с половиной до четырёх с половиной часов меня заебало. И так как мы уже полгода ходили в состоянии вяло смывающегося розового цвета на волосах, решили, что точно нужно перекраситься и как можно быстрее.

Ебливый осветлитель ужасно пах, но волосы практически не осветлились. Как будто весь жёлтый цвет исчез, остался только розовый. Женщина в магазине сказала, что двух бутылочек осветлителя хватит на нас двоих, но можно купить три на всякий случай. Трёх с трудом хватило на мои волосы, так что Александре пришлось ехать на такси до Юго-Западной, чтобы купить ещё три бутылки ёбаного оксигента. („Ехать на такси“ звучит так важно и серьёзно, что даже неловко, но, к счастью, Убер стоит не очень дорого.)

Весь вчерашний день я был очень раздражён из-за большого количества дел, которые мы либо не успевали сделать, либо они просто шли по пизде и всё нужно было успеть до вечера. И сегодня был ужасно раздражён. Мне нужно успеть написать этот рассказ за выходные, но у меня абсолютно не получается формулировать простые предложения про ебливый осветлитель, ебливые волосы, собирание вещей, про абсолютное непонимание того, что делать дальше. Все слова кажутся неестественными и надуманными, но я действительно был очень раздражён тогда и очень раздражён сейчас.

Мы заказали грузовое такси, сложили все книги в несколько больших пакетов из Икеи, поставили матрас к стене и быстро сделали салат. Такси приехало, мы отнесли пакеты, поставили стол, аккуратно положили акулу поверх, попросили одного из водителей, который, кажется, был ещё и грузчиком, помочь донести матрас, забрали две виниловые пластинки из комнаты, последний раз посмотрели на дико заебавший бетон, не почувствовали, кажется, ничего, сели на задние сиденья грузового автомобиля и постарались не предавать реальности большого значения. Зимние ботинки и зимнее пальто я решил оставить в квартире, может быть, соседка обрадуется и порежет всё на тряпки, ей такое нравится.

Ковры на сиденьях смущали, автомобиль трясло, но ничего не произошло. Я стал заносить вещи в подъезд, Александра относила их в квартиру, бабушка стояла в коридоре и сконфуженно-иступлённо следила за происходящим. Осталось вынести матрас. В доме нет грузового лифта, матрас слишком большой, мы стали поднимать его по лестнице. Я держал матрас снизу, водитель-грузчик сверху. Каждые пол-этажа или этаж мои руки уставали, матрас было не за что держать, он тяжёлый и с трудом пролезает под лестницей. Мы остановились на третьем этаже, из лифта вышла Александра, открыла дверь. Бабушка продолжала смотреть. Мы занесли матрас в комнату, поставили к стене, водитель-грузчик спустился. Я устал. Мы занесли ещё один или два пакета в комнату, бабушка сказала, что вещей у нас слишком много и как же так. Закрыли дверь, раздвинули кровать, скинули с неё односпальный матрас, постелили двуспальный. Я сел, понял, что очень устал, попросил у Александры воды.

В этот момент подумал, что жизнь настолько состоит из стереотипного говна, что даже такую простую вещь как перемещение матраса по лестнице нельзя описать адекватно, не добавляя множества уточнений. Если посмотреть со стороны, то всё выглядит так, будто Александра принесла мне воды, потому что она девушка и должна заниматься такими вещами, а я мужчина, я носил матрас, потому что на это способен только мужчина, а теперь я устал и мне нужна вода. Но на деле просто так вышло, что конкретно у меня больше сил, чем у Александры, это зависит не от пола, просто так случилось. И она тоже устала, но я устал сильнее и поэтому рациональнее налить воды ей, а не мне. Я немного постеснялся бессмысленной сложности своих мыслей и попил воды.

Положили все вещи в шкаф, расстелили зелёный ковёр из Икеи, который временами спасал нас от уныния, поставили стол в угол, к кровати, убрали одну из двух тумбочек, сели на двуспальный матрас, положенный на кровать и отчётливо поняли, что не хотим выходить из комнаты никогда.

Я положил голову на плечо Александры, с грустью вздохнул некоторое количество раз и трижды повторил, что никуда не хочу уходить. Сестра вздохнула вместе со мной.

Весь февраль в прошлом году я прожил в этом шкафу, точнее, какую-то часть суток я пробыл в шкафу, спал я всё же на кровати. И сейчас снова нужно лезть в шкаф. Но, прежде чем попасть в шкаф, нужно выйти в подъезд. Я вышел в коридор, обул кеды не зашнуровывая, надел пустой рюкзак, попрощался и ушёл.

Слева от меня три жирных пятна, не совсем понимаю, как они сюда попали. Листал ленту новостей на айфоне сестры, увидел милую нарисованную девушку в костюме горничной. Надолго завис над ней, экран почти потухал, я притрагивался к нему пальцем и продолжал смотреть на картинку. Кажется, так прошло несколько минут. Тоскливо подумал, что моя жизнь никогда не будет милой и нежной, мне всегда придётся терпеть какие-то весомые раздражители и никогда не будет приятно. Кажется, мне не повезло и я родился не того пола. Но, может быть, если бы я родился девушкой, думал бы так же. Это не повод забить на подобные мысли и решить, что всё и так заебись. Всё же я приходил к этим мыслям в разном возрасте, особенно в последние года четыре. Девушки очень милые, в большинстве своём, а парни не очень. При всём моём отсутствии гомофобии, парни мне совсем не нравятся, вот никак. И из этого логично вытекает, что я не нравлюсь себе, потому что я парень.

В подъезде всё слышно так же, как в квартире. Слышу некоторые куски речи бабушки: „Он мужчина, должен деньги зарабатывать, чтобы квартиру снять; ну и ты тоже что-то как-то“. В очередной раз мечтаю о чём-нибудь, что могло бы записывать все мои мысли. Был бы ещё один вид конкретного искусства, может, даже апогей всего конкретного искусства и, вероятно, всей литературы. „Мне, конечно, тоже не нравится, что он где-то там ночует, переживаю за него, но мне не очень удобно, он ведь мужчина, так бы я пустила, но вот неудобно“. Бабушка уходит спать, я очень тихо дохожу до шкафа, в этот раз тут намного удобнее. Прошёл год, а я снова в шкафу. Бабушка проходит несколько раз, видит, что в комнате Александры никого нет, идёт в туалет, я удивляюсь тому, что не слышу звуков мочи, стукающейся о стенки унитаза, как было в прошлой квартире. Бабушка уходит в свою комнату и, вероятно, засыпает.

Сестра говорит, что можно выходить, но я сижу ещё пару минут, чтобы успокоиться. Вылезаю из шкафа, ложимся спать. Прошу проверить закрыта ли дверь, ещё трижды повторяю просьбу, потому что очень паникую. Ложусь в тёплую постель в тёплой квартире, немного расслабляюсь.

Если бы я сейчас умер, я был бы рад.

2Просыпаюсь, слышу шаги бабушки, её взаимодействия с пакетами и фольгой, даже чувствую некоторое спокойствие — это говно я выбрал сам, а в прошлой квартире, кажется, выбрал немного другое говно, но оно оказалось примерно таким же. Хотя не то чтобы я мог из чего-то выбирать; ни сейчас, ни тогда.

Хочу в туалет, значит нужно выставить обувь в коридор и сделать вид, что я пришёл. Надеваю кофту, бабушка несколько раз дёргает за ручку двери, мы решительно, но молчаливо паникуем.

— Саша.

— Я переодеваюсь.

— Что?

— Я переодеваюсь.

Кажется, бабушка замолкает и, возможно, слегка обиженно, уходит. То, что Александра переодевается, для бабушки ничего не значит, она хочет заходить в её комнату в любое время, если она спит, если она учится, переодевается или что угодно ещё. И ей невыносимо тяжело переносить факт закрытых дверей. Если учесть, что она любит копаться в мусоре Александры и её нижнем белье (в прямом смысле: раньше она приходила, перебирала все трусы — извините, у меня нет нейтрального аналога этому слову — и раскладывала их по стопочкам: что можно носить и что нет), то да, попытка открыть закрытую дверь в комнату внучки — для неё действительно травмирующий опыт.

Ждём пару минут, я дико паникую. Бабушка включает телевизор, значит, у нас довольно много времени. Александра аккуратно открывает дверь, почти неслышно доходит до конца коридора, проверяет, сидит ли бабушка на своём кресле, так же беззвучо вешает моё пальто на вешалку, я ставлю обувь. Сестра открывает дверь, чтобы ею хлопнуть и сказать, что я пришёл. В конце коридора появляется бабушка, на этот раз она слишком быстрая, Александра ещё не успела закрыть входную дверь до конца. Я здороваюсь, меня трясёт, иду в туалет.

Бабушка трижды предлагает Александре овсянку, ещё дважды предлагает мне положить побольше, потому что „он большой, ему больше надо“. Мы отвечаем, что сейчас поедим в комнате, спасибо. Но она твёрдо — насколько ей позволяет возраст и сила накопленной мудрости — говорит, что есть нужно только на кухне. После этого берёт свою тарелку и идёт в зал; она ест только сидя в кресле перед телевизором.

Ушли в комнату. Мне на почту пришёл ответ от одной знакомой — пожилая женщина, которая помогала мне готовиться к ЕГЭ по русскому языку. Мы общались некоторое время пару лет назад, потом я понял, что всё же абсолютно не могу разговаривать с людьми, которые верят в бога, и решил просто больше ничего не писать. Прошёл год и где-то неделю назад она решила узнать, как у меня дела. Я чувствовал ужасное паническое отчаяние и нисколько не мог его переносить, поэтому решил написать, как у меня дела на самом деле, надеялся, что станет немного легче. Ни на что не рассчитывал, но в конце мне понравилось то, что я написал, даже немного порадовался, хоть и в основном я писал, что всё очень плохо.

Написал, что сейчас я впервые живу с человеком, которому могу сказать всё, что угодно, потому что полностью ему доверяю; сказал, что у нас розовые волосы и недавно меня отпиздили, что я нахожу невероятно ебанутым; и ещё добавил, что планирую приехать весной в Новосибирск, продать свою комнату и на эти деньги съездить в Берлин, потому что навряд ли этих денег хватит на что-то большее.

Она ответила, что ей очень трудно писать, потому что она чувствует, что это бесполезно. Написала, что раньше я хотел учиться дизайну и что-то ещё, а сейчас хочу продать квартиру — единственную материальную ценность — и это ей непонятно. После этого она вернулась „к теме дикого случая с нападением хулиганов“ и сказала, что, видимо, это произошло не в центре Москвы, а на окраине (хотя я написал, что это было на кольцевой станции) и странно, что люди не вмешивались. Добавила ещё, что выглядеть как угодно можно и в Академгородке (это пригород Новосибирска; милое место, но сейчас, к сожалению, уже не так сильно отличается от любой другой части города), потому что недавно она видела девушку с зелёными волосами, удивилась, но тут же забыла. Потом добавила, что „невозможно ожидать от всех высоких моральных принципов, избить могут и за натуральный цвет волос“. Видимо, это должно было меня успокоить. Написала, что рассказала о случае с опиздюливанием своей двадцатидвухлетней ученице с тоннелями в ушах и та сказала, что одобряет розовые волосы и если бы попала в такую ситуацию, то красилась бы ещё ярче, а потом бы покрасилась и в синий, а от хулиганов просто убегала бы.

Думаю, если тебя никогда не пиздили, довольно легко говорить о том, что можно просто убежать. Особенно тогда, когда за пару секунд тебя окружает от пяти до семи человек, а ещё через несколько ты лежишь на земле и пытаешься закрыть руками голову, пока люди вокруг яростно стараются оставить следы от подошв на твоём лице.

Подумали, что можно уходить куда-нибудь каждый день, жить по впискам, хранить все вещи тут и в экстренных ситуациях здесь спать. Все деньги тратить на репетитора по английскому и экстренно съебать из страны. Александра попробовала ещё раз попросить у матери денег на английский, но она снова сказала, что денег нет. (Через неделю она скажет, что они всей семьёй — то есть без Александры — уезжают в Сочи кататься на лыжах.) Вписаться тоже оказалось не у кого, потому что мы ни с кем не общаемся. Снова панически приуныли.

Через какое-то количество часов в дверь постучалась бабушка, спросила, можно ли к нам зайти, мы удивились. Села на стул, мы сели на кровать напротив неё. Спросила, как я отношусь к этой девушке, где работаю, совсем ли у меня маленькая зарплата и кто были мои родители. Говорила, что с детства была избалованной, и что жила в однокомнатной квартире с кучей людей (молча вспоминаю Энди Уорхола и сразу стараюсь забыть из-за ощущения неуместности этих мыслей) и когда у неё родилась дочь, они отгородили шторкой кусок квартиры и поставили там кроватку (мысленно спрашиваю: „Зачем?“: — но молчу). Говорила, что её муж был послом и его уважали, что он на любительском уровне играл в волейбол, но играл против профессионалов и один раз их команду засудили в финале из-за того, что они были русскими. Почему-то во время этого разговора мне было очень просто и смешно, видимо из-за неожиданности происходящего. Потом говорила, что Александра обязана „кровь из носа принести аттестат, то есть диплом“, а если не принесёт, она её сама придушит. Ну и мне тоже стоит когда-нибудь куда-нибудь поступить. В конце сказала: „Ну ладно, живи тут, живи“. И ушла. Мы охуели. Следующие минут десять провели в тихой истерике.

Так жизнь в шкафу закончилась и началась жизнь за пределами шкафа.

Пошли в торговый центр, поднялись на верхний этаж, купили какой-то еды в КФЦ. Я тревожно ел, смотрел по сторонам, все люди выглядели так, будто они уже готовы мне уебать, но капюшон мешает им разглядеть мою пидорскую сущность. В моём детстве мир был немного проще: если тебе навстречу идёт чувак в спортивном костюме, значит, нужно ускорить шаг и уйти как можно дальше, если поблизости таких людей нет — бояться нечего. Я рос в довольном тупом состоянии, когда пиздюлей вроде бы и нет, но они всегда где-то рядом, за каждым следующим поворотом; почти всегда обходят тебя стороной, но остаются как-то пугающе близко.

Спустились на первый этаж, зашли в Ашан. Аппарат, который наливает молоко в бутылки, на протяжении всего процесса издаёт звуки страдающей коровы. Звучит страшно. Не понимаю, кому это нравится. Пообещали друг другу никогда больше не ходить в КФЦ и со временем завязать со всем не веганским фастфудом.

Вечером не нужно было сидеть в шкафу, непривычно. Легли под одеяло, почти не страшно существовать. Мило поебались. Воображал групповую еблю, стеснялся.

3Непривычно просыпаться в этой квартире и ничего не бояться, ходить в туалет, когда хочется.

Я стал окружать себя небольшими, но навязчивыми действиями: оборачиваться через левое плечо при входу в ванну; ждать, пока все пузырьки в воде рассеются и до того момента не закрывать крышку; дёргать дверь в ванную пятнадцать раз, когда иду мыться (хотя я так делаю почти всегда, но сейчас количество раз увеличилось в два раза) и прочей похожей хуитой. Я понимал, что это абсолютно неразумно, алогично и глупо, но моя психика была в ахуе и стала защищаться от чужеродного мира.

Бабушка позвала Александру в зал поговорить наедине, что было абсолютно бессмысленно, потому что бабушка почти ничего не слышит, говорит громко и все, кто участвуют с ней в диалоге говорят также громко. „Ходил он такой, непонятно, голубой он или что, то зелёные волосы у него были, то голубые. Потом поговорили, вроде бы человек. ... Надо тебе лучше одеваться, а то вот Александр ходит в чёрном и вы ходите одинаковые, как две белые поганки. И вот надо бы тебе как-то по-другому. ... Понимаешь, ты ещё не знаешь всех, но все уже тебя знают, что ты моя внучка. ... Ты себя изуродовала, надо прямо так сказать. Эти волосы, чудные-пречудные. В общем, поешьте только, чтоб я была спокойна“.

Александра вернулась. Мы сидели на кровати и ничего не делали.

— Мне не нравится, что все, даже адекватные тезисы, поросли каким-то жиром типичных людей. Типа ты произносишь „за человека говорят не только слова, но и поступки“, например, и сразу представляешь такого хозяйственного мужчину, который полку прибил, маме помог грядку вскопать, вся эта хуйня. Это грустно. Хотя фраза довольно простая, безвременная, слова там адекватно-нейтральные. И применима она и к политикам, и вообще ко всем, но как-то тупо звучит из-за этого нароста.

— Меня как-то мать назвала плохой дочерью, потому что я ей не помогала. Меня назвали плохим человеком из-за того, что я не хотела выносить дерьмо.

— Хотя ты могла бы им не помогать и с их ребёнком не сидеть. Тогда можно сказать, что они тоже могли бы тебя не воспитывать и не одевать, но нет, не могли.

— С их ребёнком я сидела слишком мало, чтобы они это запомнили. Всю старшую школу я не могла выйти из дома, потому что сидела с младшей сестрой, всю началку с младшим братом, а в средней школе я была слишком маленькой, чтобы меня куда-то отпускали. Какое-то время моим другом было растением в горшке. Потом его решили пересадить и оно этого не пережило. Было очень грустно

...

— Ну, с тринадцати лет я стал как-то управлять собой, принимать решения. В смысле что до этого я вообще не управлял собой, а тут прям было ощущение, что я включился и стал осознавать, что происходит более-менее.

— В тринадцать лет я заработала первые сто рублей.

— В четырнадцать лет я заработал первые деньги, косарь. Сверстал районную газету. Ужасно правда сверстал. Это был мой первый подход к шрифту Гельветика.

— Круто. А я тогда общалась с девочкой, которая ничего не стеснялась. Мы ездили бесплатно на маршрутке, она просто заходила, спрашивала: „Можно нам бесплатно?“: — и почему-то мы ехали бесплатно. Потом просто пришла в магазин и предложила раздавать листовки за деньги, ей их дали.

...

— У меня опять очень тупой и уже заебавший вопрос, но если мы перекрасимся, мы не будем сильно лохи и трусы?

— Ну, мы и так уже пришли к выводу, что мы давно хотели свои натуральные. Да и ты радовался, когда на корнях видел светлые волосы.

— Ну типа там, надо бороться, не сдаваться, вся хуйня.

— Мне кажется, только идиот будет красить волосы ещё ярче, после того, как его отпиздили.

— Ну да. Если бы там ещё один чел или можно было бы убежать, хуй знает, но так вообще пиздец.

Бабушка спросила, зачем мы купили чёрные тарелки, без цветочков? Но решила не продолжать, сказала, что мы ещё подрастём.

4Утром глаз очень сильно болел, вытащил линзу. Кажется, я не снимал её месяца три. Глаз выделил немного слёз.

Сестре снилось, что мы были на концерте „Минус один“, потом вернулись домой, уже было тридцатое января и нам уже надо было уезжать, а мы не нашли ни квартиры, ни комнаты, вообще ничего. И на нашем матрасе сидела какая-то девушка, говорила, типа, что мы тут делаем? Но разрешила нам поспать рядом с ней на нашем матрасе.

Я зашёл на кухню, две наши тарелки стояли на бабушкином подносе. Александра потянулась к одной из тарелок.

— Я боялся, что ты возьмёшь этот ёбаный подносик.

— „Ёбаный подносик“ ему очень подходит.

Мы ушли в комнату.

Какое-то время нам удавалось радоваться простым вещам. Тому, что никто не выливает рис в раковину; тому, что в ванной есть кран; тому, что в комнате тепло и нет ни обоев в цветочек. ни холодного бетона, даже дверь можно просто закрыть, а не аккуратно просунуть кусок пледа в одну дверцу, придержать её, постараться просунуть в другую, закрыть, открыть, поправить и надеяться, что через пространство в пятнадцать сантиметров в нижней части стекла ничего не видно.

Неестественные голоса актёров из русских сериалов раздражали, но, как толково сказала сестра: „Русские сериалы менее раздражающие, чем смех Лёши; русские сериалы не воняют“.

Мать Александры позвонила, сказала, что собирается заказать бабушке еды, спросила, нужно ли нам что-нибудь. Мы немного побоялись, но попросили орехов, нута, чечевицы, замороженных овощей, банок с кукурузой, банок с фасолью и соевого молока наудачу. Через день еду привезли: там было около двенадцати килограмм картошки, четыре пачки макарон и три пачки замороженных котлет. Ещё была упаковка чечевицы, тоже неплохо.

5Бабушка сказала, что мы можем есть её еду. Мы съели две из четырёх булочек. Через некоторое время она выразила недоумение: „Я купила, положила на стол. Время такое какое-то проходит, проходит, булочек четыре было. Прошло время, смотрю, а там всего две“. Потом она прервалась на средней величины вздох и продолжила: „Всю сумку перерыла, думала, вот, может они выпали, пока я доставала. Во-о-от“.

Через какое-то время Александра вышла из комнаты, дошла до кухни, зашла обратно и сказала: „Жить со старыми людьми очень стрёмно: она сейчас говорит сама с собой и я не понимаю, она молится или проклинает меня из-за кусочков сыра?“

6Мы стояли на кухне, дома никого не было.

— Я как-то возвращался домой, купил себе замороженной курочки с овощами и сок. Съел, понял, что наелся только наполовину и сок уже кончился, сходил в дальний магазин ещё за курочкой и в ближайший за соком. И как-то потом понял, что я уже пятихат потратил. Ну, это не очень интересная история, грустно просто — потратил пятьсот рублей на какую-то хуйню. Ну, еду. Вообще, я не мог тогда, например, просто курицу купить, потому что холодильник не работал, а морозилка, в смысле лоджия, почему-то была не очень холодная. Хотя на улице был ебун. Окна были слишком хорошие. Проблемы белых людей. Вообще я тогда постоянно ел только макароны, они дико заебали. Поэтому было классно, когда я в один день на ужин съел аскорбиновой кислоты.

— Это круто.

— Ага. И тогда было охуенно. Причём было странно, очень странно, но вообще не страшно. Хотя такая странная хуйня, которая на всех по-разному действует, а я вообще не боялся. В первый раз почему-то совсем не страшно, а в двенадцатый уже, эх, — печальный вздох. — Не понимаю почему. Хотя нет, на самом деле понимаю, но всё равно. Думаю, так как я тогда и не боялся, то мне и не было страшно. Психоактивы чувствуют твой страх, ха! Ну, не совсем так, просто они же закручивают все твои ощущения в странных пропорциях и логично. Думаю, я пока не хочу умирать, чтобы ещё раз попробовать аскорбиновой кислоты, это слишком странно, каждый раз по-разному и слишком интересно.

— Может быть, когда бабушка уедет на пару дней куда-нибудь.

— Навряд ли.

— Ну, она уезжает раз в полгода на пару дней к своей сестре.

— Тогда у нас не будет денег.

— У тебя пять тысяч на карте.

— Ого.

— И ещё семнадцатого или двадцать седьмого придут с квартиры.

— Не помню когда. Но круто, класс. Тогда давай о них снова забудем.

Я сходил в туалет, мы поели какую-то еду, сидя в комнате. Продолжили сидеть в комнате и, кажется, снова ничего не делать.

— Ещё в том зине, который нам не понравился, баба использовала настолько шаблонные фразы, что раза три писала, что в детстве могла „сутками напролёт“ заниматься творчеством.

— Блять. Я мог только дрочить сутки напролёт. На самом деле нет. Весь день я мог только лежать перед теликом и надеяться, что сейчас будет реклама с Риз Уизерспун и я смогу подрочить. Но после третьего раза мне надоедало. Больше трёх подходов к дрочке мой организм не выдерживает, исключая те случаи, когда я хотел поставить рекорд.

Пошли чистить зубы. Мне стало немного грустно, как всегда бывает, когда ты продолжаешь оставаться живым. Кажется, нам нужно было куда-то идти и я наступил носком в капли воды на полу.

— Кажется, я перепутал ощущение голода с дикой паникой.

— И нам лучше тогда поехать покушать?

— Нет, я думал, что я голодный, но на самом деле я пиздец боюсь выходить на улицу. Потому что, блять, меня могут отпиздить за то, что мы выглядим одинаково, за длинные волосы, за кусок розовых волос, за то, что я похож на свою сестру, за то, что, блять, не похож, потому что у них, блять, плохое настроение или что угодно, блять, ещё. Это пиздец. И, блять, ведь никто не подойдёт и нихуя не сделает. И это нормально, но не нормально, что кто-то решит тебя пиздить, сука. Все просто будут стоять и охать, только какой-нибудь мудак очень огорчится, потому что лежачее тело, которое пять человек решили запинать, помешает ему пойти на работу. Охуенно сука. Даже, блять, охранники дико ссыкливые.

— Ну, тот тогда схватил самого агрессивного школьника.

— Ну да, только на лице у него была паника и страх.

— Потому что такое, думаю, там редко происходит.

— Ха ха. Зато, конечно, можно мне сказать с умным видом, что надо было в детстве спортом заниматься. Тогда тебе, сука, надо было перерезать себе горло, когда ты вылезал из вагины своей матери. Обрезать пуповину ножом, нахуй, чтобы кровь блять залила всех акушеров, сука, убить свою мать, ОБОСРАТЬ ЛИЦО СВОЕГО ОТЦА, КОТОРЫЙ УПАЛ В ОБМОРОК ИЗ-ЗА РАДОСТИ, ЧТО ОН СКОРО, СУКА, „СТАНЕТ ПАПОЧКОЙ“ И УБИТЬ СЕБЯ, СУКА.

Я расчувствовался и проебашил кулаком в стену, побоялся, что на крик придут соседи, но никто не пришёл.

7— Сейчас, я напишу маме, спрошу, нам самим осветляться или она нас куда-то запишет. А, нет, сейчас выходные, поэтому бессмысленно писать, они всё равно на даче.

— Блять. Они даже грядки не копают, хули они там делают?

— Решают строительные вопросы, мама готовит еду.

— Ура, она может быть просто женой и не думать о всей той ответственности, которую она игнорирует обычно. — я продолжил резать салат и не специально выдержал непродолжительную паузу. — Блять. Лучше я сдохну счастливым в подвале, чем в роскошной пятикомнатной квартире в посёлке Ромашково — ай, блять, палец порезал — такими говножуями как они.

— Причём очень безвкусно роскошной.

— Ага, поэтому я и назвал её роскошной, а не дорогой. Дорогие квартиры в моём восприятии вполне есть. Типа ты видишь толкан и понимаешь, что он выглядит, блять, как обычный толкан, а не как каплевидное говно. Но тебе стыдно на него сесть, потому что твоя зарплата тридцать тысяч, а он стоит, не знаю сколько, но дохуя. Блять, почему мы обсуждаем толканы?

— Думаю, это важная часть нашей жизни.

Весь день боролись с искушением съесть сосиску, но победили. Поели кукурузы. Александра пила соевое молоко, смотря на сосиску.

8Сдались и съели сосиски. Я был разочарован. Было стыдно.

Мать Александры посоветовала пить с бабушкой чай. Она как бы понимает, что иногда не хочется — вот ей, например, вообще не хочется — но нужно.

Где-то глубоко ночью мне написали очень крутые чуваки, которым я скидывал своё портфолио две недели назад. Написали „Привет, приедешь познакомиться?“ Искренняя реакция была вроде „бля ебать, ну охуеть, короче“, но смог написать только что-то вроде „да, конечно“.

9Пытался проснуться по будильнику, но, так как подобным я не занимался минимум год, проспал все три или четыре штуки. Быстро выпил чай, посмотрел адрес, запаниковал, вышел в улицу с сестрой. Если верить карте, то нужно доехать до Студенческой, пройти там десять минут, через железнодорожные пути и найти строение сорок. Как только вышел из дома, понял, что ужасно хочу в туалет, мой организм всегда так поступает, когда я нервничаю. От этого я нервничаю сильнее. Пересели на голубую ветку, стук каблуков о металлические пластины в полу напомнил о существованиями внешнего мира. Спрятался поглубже в капюшон, надеялся, что быстро попаду в туалет. Студенческая в направлении из центра закрыта, пишу с телефона сестры сообщение, что опоздаю, паникую, извиняюсь. Переходим на другую сторону платформы. Холодно. Очень хочу в туалет, но держусь. Поезд останавливается на студенческой, выхожу на улицу. Эта станция метро выглядит заброшенно, справа от меня стоит полицейский. Проходим вдоль забора, поднимаемся по лестнице, переходим железнодорожные пути. Пути пересекаются следами от машин, значит, тут можно ходить. Наверное. Идём вперёд, впереди большой забор. Нужно найти проход, скорее всего, он где-то справа. Я уже близок к тому, чтобы обоссать забор, но стараюсь держаться. Решаем всё же пойти влево, проходим несколько минут, прохода нет. Я опаздываю уже минут на двадцать. Сзади нас идут какие-то люди, сначала боюсь, что они скажут, что здесь быть нельзя, как мы сюда попали и пошлют нас на хуй, но быстро решаю просто спросить у них дорогу. Они говорят, что проход где-то дальше по забору в том направлении, куда мы шли, есть ещё в другой стороне, но туда идти минут двадцать. Говорим спасибо, идём дальше. Они отдаляются на довольно большое расстояние, я понимаю, что на большее я не способен.

— Можно я поступлю неправильно?

— Да.

— Это точно нормально?

— Ну, у нас всё равно нет выхода.

— Там никого нет?

— Неа. Я скажу, если что.

— Хм, тут же не может быть камер, да?

— Не должно вроде.

— В том здании свет горит, но мб я уже закончу.

— Думаю, да.

С огромным стыдом подхожу к забору, смотрю по сторонам и окончательно принимаю поражение.

Идём дальше, существовать стало физически легче, но намного стыднее. Идём уже довольно долго, но прохода всё ещё нет. Паникую, думаю позвонить, извиниться, сказать, что я заблудился и если очень их задерживаю, то могу придти в другой день. Позвонил. Они говорят, что всё в порядке, у них часто такое, они подождут, главное, чтоб я нашёлся. Приятно. Через несколько минут подходим к воротам и огибаем забор.

Идём через какие-то сомнительные гаражи и склады. Где-то между всего этого расположено кафе, кажется, грузинской кухни и два пластиковых стула в снегу. С некоторой лёгкостью продвигаемся вглубь тёмных складских улиц, по пути встречаем трёх людей, больше никого. На карте не указан забор, сворачиваем влево, снова видим огромный забор. Спрашиваем у какой-то женщины, как нам пройти к нужному адресу, она говорит, что нужно выйти к Киевской, туда, где какой-то отель и там вдоль дороги. Испытываем совокупность злости, раздражения и радости, идём к Киевской. Я зарываюсь ещё глубже в капюшон, постоянно оглядываюсь, стараюсь не убирать руки в карманы, чтобы, если что, успеть уебать в ответ. Доходим до большой дороги, идём вперёд. Проходим вдоль длинного здания, предположительно, завода. Идём по грязному снегу, скомканному на краю проезжей части. Через десять минут здание завода заканчивается, но нам нужно пройти ещё минут пять и тогда свернуть. Проходим ещё пять минут, сворачиваем, идём мимо магазина с раритетной вывеской „Продукты“ на фоне логотипа Кока-Колы. Мы уже близки. Подходим к охраннику, он говорит, что тут въезд только для автомобилей, нам нужно вон в то здание. Идём в нужное здание, на проходной даём паспорта и говорим то, что должны сказать. Проходим ещё десять минут, поднимаемся на второй этаж и ждём у красной двери.

10Сестра вернулась из магазина, принесла спизженные орехи.

Собирал мусор в пакет, нашёл пиво, которое мы не допили пару дней назад. Выпил половину бутылки, выдохшимся оно было, кажется, даже вкуснее. Но в одиночестве допивать не стал.

Обул кеды, не завязывая шнурки, взял пакет.

— По моим представлениям, в нормальных странах такая погода, что можно всегда ходить вот так. И тебе даже не засыпется двенадцать килограмм снега.

— И противогололёдного материала.

— Да, и его. И даже пиздюлей не прилетит. Только дождик, разве что.

Поднялся на пол-этажа выше, заключил, что мусоропровод воняет как мусорка.

11Как-то раз меня назвали предателем, потому что сначала я сказал своей девушке, что мы расстаёмся и я не хочу больше с ней общаться — она согласилась, хотя потом всё равно писала мне раза четыре — а через неделю уже начал общаться с другой девочкой и она мне понравилась. Причём назвали меня предателем после того, как зашли в мой аккаунт и прочитали переписку. (Ну, не зашли, прочитали и назвали, а конкретная девушка зашла, прочитала и назвала предателем. Мне до сих пор сложно называть её по имени, поэтому я стараюсь говорить о ней максимально отстранённо, насколько могу). Ещё как-то четырнадцатого февраля она сказала, что ей обидно, что у всех вокруг есть цветы, а у неё нет. Но ей они не нужны, потому что это тупо и так делают только идиоты. Но ей обидно. Я сказал, что могу купить ей цветы, она сказала, что они ей не нужны, просто обидно. Я спросил, почему, потому что нихуя не понял, она сказала, что не надо её спрашивать, она не хочет говорить. И молча продолжила раздражаться. А ведь она была самым логичным и адекватным человеком из всех. Сука.

— Сегодня ты опять забыла вытереть воду, а у меня руки слабые. Ой, что я ещё хотела сказать. Ха-ха-ха, точно. Куда наша туалетная бумага девается? По рулону в день уходит. Мне бы и до отъезда хватило. Вот что вы с ней делаете?

— Ну, мы её берём и используем. Тебе её купить? Я могу сходить в магазин и купить.

— Ой, ну как так? Куда туалетную бумагу деваете? Как будто у нас у всех по пять попок. И рулоны салфеток на кухне. Эх. Мне бы всего до отъезда хватило. Вот куда деваете?

— Мне нужно сходить и купить её?

12Посмотрел в зеркало на своё лицо, решил, что оно, в целом, довольно неплохое, только в уёбищном состоянии.

Постоянно вспоминал, что стоит поиграть на гитаре, но ногти постоянно были слишком длинные, я постоянно был слишком раздражён, постоянно была какая-то хуйня.

Осветлили волосы ещё раз, только теперь шестипроцентным оксигентом, а не трёхпроцентным, как в прошлый раз. Нихуя не изменилось, только розовый стал ещё ярче.

Мать Александры очень хотела, чтобы волосы Александры стали натурального цвета, пообещала дать денег на покраску, главное, чтобы они снова стали „нормальными“. Мы потратили около пяти тысяч на осветлитель, краску, осветлитель, осветлитель и пару прозрачных перчаточек. Мать Александры решила просто игнорировать эту тему и не давать нам денег, которые всего-лишь обещала дать.

Мы спали днём, все основные действия совершали ночью. Потом график стал смещаться и мы стали просыпаться от звуков телефона, звуков телевизора и звонков в дверь. Бабушка постоянно всем ныла, что ей ужасно одиноко, никто к ней не приходит и никто не общается. Потом ей кто-нибудь звонил, а утром кто-нибудь приходил и будил нас своим голосом.

Как-то нас разбудила какая-то бабка и попросила поднять Петра Ивановича, сестра ей отказала. От формулировки я почувствовал тошноту и не смог дальше спать. Через пару дней бабушка сказала, что в следующий раз меня нужно обязательно разбудить и помочь, потому что в подъезде все друг друга знают и всем обязательно надо помогать. Потому что вот если Александра будет всем помогать, то и ей в старости будут помогать. Только все сдохнут к тому моменту, но ничего. Может быть, я всё же умру раньше.

13Я повторял себе, что на этой станции меня ведь не отпиздили, всё будет хорошо. Но меня не пиздили на многих станциях, на Курской тоже до определённого момента. Даже когда мы шли с концерта макулатуры, просто ходили по улице из стороны в сторону в состоянии психоделического ахуя и тупо смеялись, никто на нас толком не смотрел. А тут, блять...

Второй раз встретились с чуваком, с которым Александра какое-то время общалась в интернете. В первый раз он показался мне интересным, под конец встречи нам даже удалось немного пообщаться. В этот раз меня всё постоянно раздражало: в его квартире было слишком холодно, ничего, думал я, нужно уйти в тёплое место, поесть, тогда станет получше; в месте с едой была странная музыка и тоже было холодно; на улице было просто холодно и шумно. Потом я понял, что мне просто нечего сказать, разговора совсем не получается и, кажется, проще уйти. Через какое-то время мы стали немного обсуждать психоактивы; я кратко пересказал все истории, которые мне нравятся, затрясся от холода и мы решили уйти. По пути до метро, не помню почему, я сказал:

— Хз, я быдло, я читал только Буковски, Алёхина и Достоевского.

— Я тоже, в общем-то.

В этот момент я даже почувствовал с ним единение, мне показалось, что теперь всё может стать интереснее, но это ни во что не вылилось, мы просто дошли до метро.

— Бабушка смеялась над миской, которую я не помыла.

— Что?

— „Саша, хе-хе-хе-хе, почему ты миску не помыла? Хе-хе-хе-хе. Я её оставила посмотреть. А ты не помыла. Хе-хе-хе-хе“. Дальше я сбежала в туалет.

14— Когда я открывала морозилку, бабушка сказала мне „занято“. Представила бабушку куском мяса, который занял всю морозилку.

...

— Что это?

— Я кинула фен.

— Почему?

— Когда я открыла дверь в ванную, бабушка сидела на унитазе, протягивала мне руку и звала меня. — дверь ванны открылась, бабушка вышла в коридор. — Причём скорее всего она сейчас зайдёт и что-нибудь скажет.

— Типа, что хотела, почему ушла?

— Да. Она так и делала. В первые разы, когда я открывала дверь, я извинялась и уходила. Она говорила: „Заходи-заходи, что тебе нужно?“

15— У меня есть суперспособность: я умею определять пол человека по тому, как он сморкается. Точнее нет, не сморкается, а делает так. — Александра швыркает.

— Швыркает.

— Да. Швыркает.

— Глупое слово. Но круто.

Сестра решила попробовать не забивать на учёбу окончательно, попытаться сдать хотя бы зимнюю сессию, тем более, что в МПГУ это должно быть очень легко.

Александра потратила пять часов на хождение от одного кабинета к другому. Её мать договорилась с какой-то женщиной и та сказала, что нужно прийти на какое-то собрание. Сначала Александра пыталась найти ту женщину, но её не было на месте; в соседнем кабинете сказали, что она вообще не работает по пятницам (была пятница). Сестра смогла найти то собрание, но на нём сидели только преподаватели, которые сказали, что её тут быть не должно. Она решила найти других преподавателей, которым должна сдать экзамены и решила пойти в то место, где раньше была кафедра. Там была снесена стена и вообще везде были снесены стены — везде, где могла быть кафедра, деканат или человек, который за всё отвечает и мог бы что-то подсказать. Сестра решила пойти на другой этаж, чтобы узнать, куда идти дальше, её отправили в кабинет, которого уже не существует. Она зашла в соседний кабинет, но там сказали, что ничего не знают. Потом Александра пошла в другую часть крыла и спросила, где она может найти свою кафедру. Её отправили в кабинет, в котором она уже спрашивала и ей ответили, что ничего не знают. Когда сестра поняла, что всё бессмысленно и нужно ехать домой, она вышла и услышала колокольный звон.

Спустя три похода в университет по несколько часов, Александра узнала, что ей нужен был кабинет, на котором висел вырванный из тетради, прилепленный скотчем листочек с надписью „не беспокоить, справки в аудитории восемьсот три“. Это та аудитория, в которой сидит женщина, которая не работает по субботам и пятницам.

Ещё по МПГУ постоянно ходят попы и выглядят там очень естественно, иногда у них берут интервью. Как-то Александра пришла в вуз и одногруппник, который обычно с ней не общается, сказал, что там кто-то берёт интервью у попа. Это был один из десяти её походов в вуз в этом году.

— Когда я только подходила к дому, меня позвали какие-то чуваки. „Эй, ты из моего дома, э-э-э, Академика Бакулева десять?“ Я сказала: „Э-э-э, да“. (Там мы снимали прошлую квартиру и это довольно далеко от этого дома, на другой ветке метро как минимум.) „Девятый подъезд?“ „Ну, да“. „Пойдём бухать!“ Я сказала: „Нет, спасибо“. Он ещё раз сказал: „Пойдём бухать“. Я промолчала. Потом они уже стали орать мне вслед: „Блять, сука, нахуй, пойдём бухать!“ Я очень быстрым шагом ушла и они не пошли за мной. Это было очень страшно.

— Блять, блять, блять.

— Очень страшно.

— Да пиздец.

— И ведь именно перед этим я думала, что надо переложить орехи из кармана в рюкзак, но подумала, ладно, ничего страшного.

— И до тебя доебались из-за того, что ты не пошла с кем-то бухать.

— Да. И я понимаю, что тут нет связи, но.

— Да-а-а. Я должен тебе признаться, — я взял сестру за руку, — каждый день, когда я жму на кнопку, мне кажется, что если я не дождусь, пока пузырьки рассеются, то всё пойдёт по пизде. Ну, кнопку смыва унитаза. Мне не нравится это слово. Так вот, сегодня я решил, что один пузырёк ни на что не повлияет. Ага. И я не утверждаю, что тут есть связь, но блять.

— Раньше я всегда заряжала телефон перед выходом из дома, но один раз не зарядила и забыла ключи дома. Было лето, ни у кого не было ключей. Я не могла попасть домой и у меня садился телефон. Я позвонила маме, она сказала, что абсолютно не знает, что делать и бросила трубку. Я походила вокруг дома, поплакала. Потом оказалось, конечно же, что после того, как она сказала, что не знает, что делать, она позвонила бабушке, та не взяла трубку — бабушка была на даче — позвонила ещё кому-то, а, мужу Леночки, который был почему-то где-то там рядом, он дал ей номер домашнего, который, как оказалось там был и на него можно было звонить, бабушка взяла трубку и сказала, что ещё одни ключи есть у соседки. Я хотела предложить маме вызвать бабушке такси, но это заняло бы часов шесть—семь. И мне совсем не к кому было пойти. Даже к родителям, они были на даче.

16Сестра сказала: „Я хотела попить воды, а она была на вкус, как лук. Всё пахнет ёбаным луком и старостью“. Я согласился и загрустил.

— Есть вино в очень маленьких бутылочках, чтобы оно помещалось в карман?

— Есть вино по сто пятьдесят рублей, чтобы оно помещалось в твою покупательскую способность.

Тут я подумал, что уже несколько раз упомянул в рассказе алкоголь, а на самом-то деле я почти не пью алкоголь года полтора. Раньше мне он, конечно, очень нравился, я находил в нём магию, пил, чтобы чувствовать всё сильнее, чувствовать себя живым, быть более сентиментальным, испытывать хоть какие-то чувства. Но потом он стал приносить только раздражение. И теперь приносит только раздражение. Это обидно, в самые унылые и злоебучие моменты я даже не могу спрятаться в состояние опьянение, чтобы отдалиться от реальности мира. Это тяжело.

17— Саша. Саша. Вот что это? Я же просила отжать.

— Я отжала.

— Мне пришлось ещё раз отжимать. Я за машинку волнуюсь, ну что это. Надо отжать, потом протереть, потом ещё раз отжать и ещё раз протереть, чтобы отжато было, как тряпка.

— Я отжимала, там нет воды.

— Что, сил нет? Почему я должна отжимать? Машинка так сгниёт. Если нет сил, проси Сашу отжать. Давай, отжимай. Что, весь день так будем тут стоять? А с учёбой что? Когда сдавать-то будешь?

— В понедельник.

— Вообще... то, что ты ездишь во второй половине дня — это ненормально.

— МНЕ ТАК НАЗНАЧИЛИ.

— Ааа. Ну ты приезжай пораньше, а то поздно во второй половине дня.

— МНЕ ВО СТОЛЬКО НАЗНАЧИЛИ, РАНЬШЕ ПРОСТО НЕТ СМЫСЛА ПРИЕЗЖАТЬ.

— Ааа. Ну ясно-ясно. А в следующий раз когда? А где вилки и ножи? Три комплекта было.

— Не знаю, я ничего не брала.

— А в прошлой квартире? Чем вы пользовались?

— Там была посуда.

— Ааа. Ну три комплекта, где они?

— Я не знаю, я их не трогала, у нас в комнате нет посуды.

— Ааа. Ну ясно-ясно. И деньги, когда деньги вернёшь?

— Сегодня.

— Когда? Мне нужны.

— Вечером, сейчас нет, нужно разменять.

— Ааа. А то у меня с деньгами беда. Перед новым годом я ездила к врачу, проверяла это самое. Пять тысяч. И немного после нового года трубу там прорвало, вызывала чинить, пять тысяч. Так что у меня беда с деньгами, ты верни.

— Да, хорошо.

— И с водой, ещё раз — куплю цепь! Хе-хе-хе. Будете в баню ходить, хе-хе-хе.

Пользуясь пустотой между записями двух несвязанных с собой кусков диалогов, напишу вещи, которые я хотел рассказывать постепенно (но в четыре часа утра мой мозг перестал быть способен на плавное и последовательное раскрытие некоторых тезисов, хотя не уверен, что он вообще был на это способен): год назад я прожил в шкафу весь месяц, бабушка ни разу нас не спалила, потому что не видит даже картинку на экране огромного телевизора и почти нихуя не слышит; до этого она постоянно выгоняла Александру из её комнаты, хотя одна пятая квартиры по документам принадлежит Александре, а бабушке либо принадлежит столько же, либо вообще нихуя, но все решили, что это квартира бабушки и она может ходить тут в колготках и пердеть под себя спокойно; ещё раньше, в начале первого курса, родители Александры сказали, что они купили новую, пятикомнатную квартиру, но для неё там места нет и теперь она будет жить с бабушкой, которую все ненавидят. (Ну, конечно же, не ненавидят, потому что она же их родственница, нельзя же так, но она всех заебала, но нужно терпеть. Блять, идите все нахуй.)

— Причём Игорь тоже считал меня ебанутой.

— Почему?

— Потому что я убирала катышки с его кофты.

— И?

Александра взмахнула руками.

— Кричал, что я ебанутая и что он может позвонить моей маме и сказать, чтобы она записала меня к психиатру. Когда я сказала, чтобы он позвонил, точнее прокричала, он обиделся. Причём самое тупое, что если бы я позвонила маме и сказала, что у меня проблемы, она бы не поверила, но вот если бы он позвонил, ему бы она поверила.

18Шёл мимо заброшенных и полузаброшенных на вид складских и промышленных зданий, уже даже забыл, насколько они мне нравятся. Посмотрел на глупую надпись на какой-то машине и внезапно понял, точнее ощутил всем своим естеством, что это просто надпись и меня она не задевает. Было ощущение, будто психоактивное опьянение спало и стало нещадно весело и одновременно очень захотелось плакать. Внутренности вывернулись и снова стали чувствовать себя живыми. Кажется, я чувствую себя живым каждую весну, потом каждое лето жарко, вяло и ничего не происходит. Осенью ещё остаётся какая-то надежда, зимой наступает унылый пиздец.

19Александра проснулась, потом проснулся я, немного протёр глаза, Александра сказала: „Я опять стала рассказывать тебе во сне, что мне приснилось. И в том сне, о котором я говорила в своём сне, я сказала, что мне снился надоедливый хлеб. Но я не помню, чтобы мне снилось такое“.

— После психоактивов у меня ощущение, что я лучше себя понимаю. И вообще даже думать проще.

— А до этого почему сложно?

— Ну, до этого я постоянно задумываюсь — я хочу что-то потому что кто-то этого хочет или кто-то мог бы сейчас захотеть, или потому что я должна хотеть. Я просто понимаю, что я хочу мороженное, потому что мне жарко и я хочу мороженное. Пример, который первым пришёл в голову.

Зашли в магазин, положили в корзину около шести штук фруктовых батончиков и четыре маленьких упаковки соевого молока с бананом. Мария распихала их по карманам. Она делала так каждый день в течение десяти или, кажется, пятнадцати дней. Я переживал за неё. Мы расплатились за два соевых молока, чай и лимон. Вышли. Ко мне подошла какая-то женщина в чёрной куртке, спросила можно ли мой паспорт. Я сказал „да“, потом спросил, кто она такая. Она ответила — сотрудник охраны. Попросила пройти с ней. Сестра испугалась, мне запомнился её испуганный взгляд с напряжённо-открытыми глазами, „блять“. После этого я почувствовал страх, хотя до этого не боялся. Страх за неё. Пока мы шли за сотрудником охраны, сестра выложила всё из карманов на ближайшую кассу, я подумал, что это может сработать. Мы зашли в комнату, женщина спросила, есть ли у нас неоплаченные товары? Сестра быстро ответила, что есть. В комнату зашёл мужчина, сказал: „Ну что вы, я же за вами шёл“, — и положил фруктовые батончики и соевое молоко на стол. Они быстро сверили все наши вещи с чеками, спросили, будем ли мы это оплачивать. Я быстро ответил „да“, мы пошли на кассу, сестра оплатила. Женщина с улыбкой сказала: „Не делайте так“. Возможно она посчитала нас за детей. Ну и заебись.

20Проснулся, открыл ноутбук, зашёл на почту. Пришло сообщение: „Саша, мама умерла сегодня в пять утра“. Сначала истерически засмеялся, но через несколько секунд остановился. Я думал этого никогда не произойдёт. Охуеть. Ощущение, будто Совок развалился — ну, как если бы я жил в Совке и вот он внезапно развалился.

Игги Поп ещё жив. А моя мать нет. И заебись.

К сожалению, потом понял, что особо не испытываю облегчения и её смерть правда уже ни на что не влияет, даже весь пиздец, который она вносила в мою жизнь кончился пару лет назад, когда я ещё несколько раз сломал телефон, выкинул несколько сим-карт и уехал в другой город.

21Осветлились ещё раз, решили, что хуже не будет, покрасились. Я стал цвета песочной таксы, на которую пролили немного клюквенного сиропа. У сестры краска почти не взялась, она плакала, я обнимал её, переживал и не знал, что сказать.

22Александра ушла в магазин, я остался дома, слушал скримо, пытаясь перебить звуки российского телевидения. В какой-то момент почувствовал, что за последний год я очень глубоко зарылся в какую-то серую бытовую хуйню и вообще стараюсь окружать себя тривиальными, унылыми тезисами, потому что для мощных эмоциональных состояний всё вокруг просто не подходит. В голове глобальности, а за стеной кто-то громко и отчётливо сморкается и пиздец. Поэтому я сублимирую свой унылый и раздражающий быт в рассказ.

23Я понял, что меня дико ебёт мысль, что мы с Александрой встречаемся и из этого тезиса следует, что я вроде как что-то должен, а вроде как и нет. Хотя мы полгода назад решили, что всё не стоит так называть, в голове всё равно остался этот ужасный общественный тезис и давил на меня. Переживал, но постарался пересказать все свои мысли сестре. Она улыбнулась, мы поговорили, стало намного легче. Я окончательно принял формулировку того, что мы в первую очередь друзья и это самое главное, а то, что мы ещё ебёмся и живём вместе — крутой и приятный бонус. Стало легче.

24Не было денег на пальто, но в старом ходить было уже невозможно, пошли в ломбард. Беляево — развитая станция метро, тут около пяти ломбардов. Дошли до самого адекватного, он находился в ювелирном магазине. Видимо, перед восьмым марта все решили пойти в ломбард. Влились в массу людей, прочувствовали культуру стояния в очереди в ломбард. Думаю, в России есть определённая культура ломбардов. У сотрудника ювелирного ломбарда Екатерины прекрасные худые ноги. Через пятнадцать минут стояния в очереди, она спросила, куда именно мы стоим, сказала, что работает всего одна касса и пока ломбард закрыт, извинилась, мы ушли. Прошли около семи секунд, повернули, зашли в другой ломбард, он находился в том же торговом центре.

Получили четырнадцать тысяч триста восемьдесят рублей за четыре кольца и небольшие серьги, вышли в улицу. Я чувствовал себя очень неуместно. Раньше я был в капюшоне, а сейчас как будто выплыл в улицу без скафандра.

— Мне всегда очень стыдно перед продуктами питания.

— Почему?

— Я всегда думала, что этот батончик слишком обычный, смотрела на него и брала другой. А сейчас я его попробовала, и он очень вкусный, и мне стыдно, что я не покупала его раньше. Я понимаю, что эти батончики слишком разные и вряд ли у них есть коллективное сознание, навряд ли у них вообще есть сознание, но всё равно стыдно. Так и с яблоками. Мне всегда стыдно перед теми яблоками, которые я не покупаю.

25Страдающей от одиночества бабушке позвонили около тринадцати раз за день, несколько раз пришли и поздравили лично. Потом позвонил отчим Александры и бабушка стала ему жаловаться, что мы хлопаем дверью, спим весь день и ничего не делаем. Александра сказала: „Когда позвонил поздравить тупую бабку, потому что тебя заставила жена, а она жалуется тебе на дочь, которую ты даже не любишь, ха-ха“, — нам стало чуть легче.

— Вот тут бумажки были, столько лежали, почему ты не убрала их?

— Мне не мешали.

— Как не мешали? Лежали бумажки. И почему ты посуду перестала мыть?

— Я не успеваю.

— Как не успеваешь?

— Я оставляю до вечера.

— Утром оставляю до вечера, а вечером оставляю до утра? Мне приходится всё мыть. Я, конечно, помою, но надо же мыть всё, — бабушка взяла в руку нож. — Вот, видишь, ножи, они мне очень нравятся. Но так они становятся шершавыми, — бабушка вертит нож в руках. — Их надо сразу мыть и ставить. Они мне очень нравятся.

— Хорошо. Если тебе что-то мешает, то просто говори.

— Не хочу говорить.

— Тогда как я узнаю, что тебе что-то мешает?

— Да мне не мешает, надо, чтобы порядок был.

— Как объяснить тупой, пердящей под себя бабке, которая не смывает за собой в туалете, что... не объяснить, а... просто меня удивляет, что до неё невозможно донести предложение из пары слов.

— Эх.

26Шёл на работу, слушал последний альбом макулатуры, расчувствовался, чуть не расплакался.

Совершенно неожиданно мой страх перед мусорами сменился постоянным выслеживанием их в толпе, чтобы в случае чего налететь на них и попытаться спастись от пиздюлей.

27Шёл по улице и очень остро почувствовал запах весны. Стало чувственно и страшно. Нужно срочно использовать что-нибудь психоактивное и спрятаться в слоях иллюзорности бытия. Иначе я охуею и снова буду валяться в унынии и разочаровании.

Ехал в троллейбусе, слушал начало прекрасного альбома, под который одним прекрасным вечером в октябре прошлого года лежал на диване, рыдал и мечтал о суициде (а рыдаю я примерно раз в полгода, так что это довольно большое событие для меня), в смеси с ощущениями весны, приятным светом за окном и структурой трека, создавалось ощущение от начала действия психоактивов. Точнее одного конкретного, но его здесь называть нет смысла. Точнее тогда очень казалось, что эта постоянно нарастающая структура, которая подходит откуда-то издалека, а потом яростно и слегка незаметно накрывает тебя и радует, но — как только ты расчувствуешь её и приготовишься к охуенному времяпрепровождению — резко отпускает и закипает лёгким шумом где-то на краю пространства, была очень похожа на начало действия одного психоактивного вещества. Но за этим ощущением пришло другое, намного более важное: я почувствовал, даже понял, что всё окружающее пространство, всем своим абсурдом, непривлекательной рекламой, сморканием и прочей хуитой никак не влияет на меня; я почувствовал, что внутри меня есть магия, ощущение магии, и внешний мир не добирается до него и не мешает ему существовать. Я понял, что хоть я и перемешаюсь в повседневном непривлекательном пространстве, внутри меня есть магия и это, извините за пошлость, мой небольшой секрет, который позволяет продолжать существовать.

Хотел купить колу, решил, что хочу попить из стаканчика и купить в бутылке. Там было две одинаковые колы, но одна с номером пятьдесят четыре, другая с номером пятьдесят пять. Я решил, что пятьдесят четыре мне сейчас больше нравится, засунул сто рублей и набрал пятьдесят четыре. Я в первый раз заметил механизм, который блокирует доступ к автомату из нижней части открывающийся штуки, чтобы туда нельзя было пролезть рукой. Кола упала, я попытался её достать, нижняя штука заблокировалась. Я подёргал несколько раз, она не открывалась. Я решил купить ещё одну колу, но с номером пятьдесят пять, чтобы в теории она могла стукнуться о колу номер пятьдесят четыре и уронить её. Всунул пять монет, набрал пятьдесят пять, кола номер пятьдесят пять упала, кола номер пятьдесят четыре осталась на месте. Я пытался потолкать автомат, но побоялся, что сломаю его или ещё что. Пришёл чувак из студии, спросил, как мои дела. Я сказал, что автомат не отдаёт мою колу, я уже почти отчаялся. Он сказал, а, понятно, да, с ним всегда веселье. Ну только потолкать. Мы сняли бутылки из под воды с верхней части автомата, чувак потолкал, я потолкал, через секунд пятнадцать кола упала, плюс упал какой-то батончик. Чувак достал, сказал, е-е-е, всегда бонусы. Я спросил, не хочет ли он колы, он сказал, да, хочет, жаль только без сахара нет. В общем, я отдал ему одну колу, предположительно, номер пятьдесят четыре за то, что он мне помог.

Александра передала слова бабушки — она пустила меня пожить только из-за того, что мои старые кеды были настолько рваными. Только из-за этого пустила.

28— Я вспомнила, отчего я сегодня чуть не заплакала, когда искала постные штуки.

— М?

— Мясо молодых бычков. Котлеты из мяса молодых бычков.

Пришла бабушка, попросила помочь натянуть уголок простыни на матрас. Я быстро это сделал, спросил, нужно ли ещё чем-то помочь? Она сказала, всё хорошо, спасибо. Стало противно, что я трогал её простыню, но понадеялся, что она её всё же сначала постирала.

— Охуеть, Игги Попу шестьдесят девять лет.

— Охуеть.

— Он младше твоей бабушки всего на пятнадцать лет. И старше другой бабушки на десять. И он выпустил альбом.

Засыпаем и просыпаемся под звуки русских сериалов.

29Мать Александры сказала: „Бабушка старая, смирись“. Раньше слово „смирись“ крутилось в воздухе, но она впервые произнесла его вслух. Потом сказала: „Я понимаю, что вы с Александром ходите в одинаковой одежде, но тебе нужно как-то поженственнее одеваться“.

Чуваки на работе обсуждали фирменный стиль какого-то парка. Я подошёл, чтобы посмотреть и молча посуществовать в разговоре.

— Выглядит так, как будто, кто-то насрал.

— И убежал.

— Насрал, его застукали за этим, но он оказался крепок разумом и сказал: „Нет, суки, вот закончу, тогда и уйду“. Просто человек начинает делать логотип с жопы, с эмблемы. Нет, с жопы ещё могло что-нибудь получиться. Просто стоит автомобиль, а человек пытается пролезть в него через жопу, это ведь глупо, у него же двери есть. Нет, можно, конечно, через багажник пролезть, если там эти штуки выбить, можно ещё через капот, если там из аккумулятора эту хуйню выдернуть, тоже можно внутрь попасть.

— Тебе стоит записать про аккумулятор.

Я молча согласился с ним и записал.

Александра сидела дома, собиралась выходить, перед выходом написала мне: „Бля, я думала, что это всё приколы насчёт типичных разговоров типичных тёток. Мне посоветовали пользоваться автозагаром и есть больше овощей, чтобы не быть такой бледной. Думаю, окончательно ты становишься тёткой, когда произносить всерьез фразу: „Эх, не понимаю я эту молодежь, у них свои причуды“. Бабушка не знает, что я дома. Ей позвонила мама и она сказала ей, что я куда-то ушла, но она не верит, что на учёбу. А, ну ещё мама сказала, что мы пиздос бесим бабушку, ей не нравится с нами жить и мы ей постоянно делаем телевизор тише (два—три раза за полтора месяца). Ну и типа поэтому (ради бабушки) они стараются быстрее закончить ремонт. Она жалуется маме, что я ничего не сдаю и не хожу на учебу. И вот, типа, жалуется и пересказывает ей диалоги. Только мои реплики она говорит так, типа я на неё кричала. Сука, ненавижу эту мразь. Ебанатская тупая мерзкая старуха. Ну и пересказывает, что вот я хожу к четырём и, конечно, нет преподавателей, а заботливая бабушка мне каждый раз говорит, что нужно ходить раньше. Ещё сейчас жалуется, что вот Ваня её поздравил, а я не поздравила и ты даже не поздравил. Ну и типа это супер хуёво. Теперь пересказывает, как ты помогал ей с вещами и всё. „Вот матрас помог надеть, а к стене не подвинул и ушёл“. И типа ты супер хуёвый. Теперь она обсуждает, что вот моя мама правильно сказала, что мы два сапога. Только даже не пара сапог, а на одну ногу. И вот типа оба мы пиздос хуёвые. Она рассказывает процесс завязываете мусорного пакета. Тонкости ремесла. Я много раз пыталась себя убедить, что не хочу, чтобы она умерла и всё такое, но бля, я хочу, чтобы ей кто-нибудь разбил голову чем-нибудь. Я очень хочу, что она умерла и не важно, где мы будем в этот момент. А, ну и ещё немного классики. Просто я злая и всегда сердитая, по мнению мамы и бабушки. Пиздос, возможно поэтому я с детства считала себя плохим человеком. Мне часто говорили, что я злая, когда я, например, не хотела отвечать на тупые вопросы, когда у меня было плохое настроение. Когда тебя облили газировкой на улице твои „друзья“, ты плачешь, а у тебя спрашивают где твоя спортивная форма, сегодня же была физкультура. Я чувствую очень искреннее желание убить её и мне кажется, мне могло бы хватить на это сил. Наверное, если бы я жила с ней одна и мы не были знакомы, я бы так и сделала. Мне страшно от этого ощущения, но оно такое искреннее, что мне страшно выходить из комнаты, я боюсь встретиться с ней и сделать что-нибудь совсем не рациональное типа криков, что я наркоманка и шлюха, и я расскажу об этом всему ёбаному подъезду, которым она так дорожит. Ты единственный, кто останавливает меня от убийства. Привет. Мне страшно и плохо. Можно было бы вытолкнуть её из окна, когда она стала бы мыть окна, но каждую весну это делает какая-то тётка-соседка-подруга, которой платят. Хочу бургер с фалафелем и больше никогда не видеть этот мерзкий ком говна, потоков блевотины и самомнения, который называют семьей. С очень надменным и гордым видом победителя она спросила меня кто будет выбрасывать мусор".




если рассказ зашёл —


корректура
гарнитура
переносы

ёж

„времена гротеск“ горницкого

„типограф“ студии лебедева